Анджей Вайда был обречен на «Катынь». История расстрела 14 тысяч польских офицеров в 1940 г. Красной Армией в лесу под Смоленском — его личная драма. Среди расстрелянных был и отец режиссера — Якуб Вайда. Его мать ждала мужа много лет, поэтому Вайда решил раскрыть эту историю по женской линии. Россия, на понимание которой так рассчитывал Анджей, забраковала этот фильм для проката, а он в который раз стал нежеланным гостем: москвичи аплодировали режиссеру стоя, однако в прессе об этом ни слова — «он опять снял антироссийский фильм». На киевской премьере зрители почтили память убитых молчанием, Екатерина Ющенко плакала, а Президент наградил режиссера орденом Ярослава Мудрого.

Анджей посетил Киев впервые. Так что это интервью — первое, взятое на киевской земле. С ним приехала супруга — актриса Кристина Захватович. Культурная программа была классической — Андреевский спуск, Лавра и София: Анджей, художник по первому образованию, сделал несколько зарисовок в блокнот. «Пан Анджей всегда рисует. И делает фотографии. А когда начинает работу над фильмом, использует эти картинки», — созналась Кристина.

«Высказывания Солженицына звучат неубедительно»

— Хотелось бы начать разговор с обсуждения вчерашнего показа вашего фильма. Что вы чувствовали в тот момент, когда закончился просмотр и зал хранил молчание, пока шли титры? Пожалуй, для режиссера нет большего счастья, чем наблюдать за подобной реакцией зрителей…

— Подобную реакцию я наблюдал не только на киевской премьере фильма — всюду, где мы его показывали. Я счастлив. Он близок всем людям, так как фильм имеет не только исторический, но и религиозный аспект.

— Несмотря на то что украинцы не имеют прямого отношения к этой трагедии, последовала очень сердечная реакция. Как восприняли этот фильм на Берлинском фестивале немцы и не планируете ли вы подобных показов в Германии?

— Показ в Германии прошел успешно. Эти события Второй мировой войны были вырваны из истории не только советской, но и немецкой. Им тоже близка эта тема. Некоторые по сей день настаивают на версии, что это преступление нацистской Германии. И что осуществили его именно в 1941 году. Предпочитают не говорить о том, что все произошло годом раньше — расстрелы польских офицеров начались в 1940 году. Еще в 1978 году Горбачев, а потом и Ельцин передали в Польшу документы, в которых четко указывалось, что это преступление — дело рук сталинского режима. Приказ расстрелять всех польских пленных был дан Сталиным.

— Вас огорчила агрессивная реакция Москвы на ваш фильм? Насколько я знаю, вы очень рассчитывали на понимание…

— В России до сих пор есть люди, жившие при Сталине и не желающие развенчивать мифы того времени. Ведь Сталин — личность, благодаря которой были создана сила и могущество Советского Союза. Сейчас не стоит умалчивать, что эта сила строилась на преступлениях. И это преступления не только по отношению к польским офицерам. Голодомор в Украине тоже связан с этой системой.

— Россия так и не признала Голодомор 1933 года актом геноцида против украинского народа, как того хотел Ющенко. А Солженицын назвал этот исторический факт искажением, призванным рассорить «родные народы»…

— Неудивительно. А что касается высказываний Солженицына — они звучат неубедительно. Поэтому не могут влиять на общественное мнение. Этому есть достаточно документальных доказательств. Солженицын может придерживаться своего мнения. Его точка зрения никому не вредит. Россия может настаивать на том, что катыньская трагедия — преступление нацистов. Но ведь есть масса документов, утверждающих обратное, — газеты того времени, личные вещи и записи офицеров, расстрелянных в 1940 году… Все это свидетельствует о том, что преступление было совершено по указанию Сталина и НКВД.

— Все ваши фильмы так или иначе были посвящены истории Польши, часто эти истории автобиографичны. Сейчас вы говорите, что хотели бы отойти от исторических тем, сняв фильм на современную тематику. Какие аспекты современной жизни вас интересуют?

— Мне бы хотелось посвятить следующий фильм современной польской теме. Показать, как формируется сознание современных людей. Людей, которые по разным причинам вынуждены уезжать за границу. О людях, которые остаются в Польше. О духовном разрыве этих людей. Это обязательно должно появиться на экране. Предполагаю, что этот период истории Польши может повториться. То, что происходит сейчас, частично перекликается с тематикой моего фильма «Человек из железа», снятого в 1981 году: как формировался человек того времени на почве того времени.

— Как это можно выразить современными кинематографическими средствами? Придется ли использовать графику или спецэффекты в духе времени, которых вы предпочитаете избегать в своих фильмах?

— Современная тема очень многогранна, ее можно снять и без использования графики. Я бы предпочел выразить ее через линию семьи, раскрывая психологию человека: кто-то возвращается, кто-то остается. Кто-то ищет только материальную выгоду или вообще ни о чем не мечтает, не получает удовольствия от жизни. Сегодня эта проблема актуальна и для Украины. Но, к сожалению, пока у меня нет достойного сценария.

В Киеве Вайду сопровождала неизвестная женщина... Не все знали, что пани Кристина — его супруга

— Не назовете ни одного современного фильма, который бы вам понравился?

— Такие фильмы есть. Например, «Поляк, который нужен сейчас». Он очень популярен у нас. Но там больше английская проблема. Глазами тех, кто уезжает и остается. Раньше появлялись достойные рассказы, повести, которые ложились в основу фильма. Сейчас, к сожалению, ничего нового в литературе не возникает. Остается полагаться на произведения прошлых лет.

«Я высоко ценю талант Гармаша»

— Единственный российский актер, задействованный в «Катыни», — Сергей Гармаш. Вас очень тронули его слова, сказанные в его последний день на площадке съемочной группе: «В нашем фильме…» Вы не планируете снять фильм, о котором так же высказался бы уже польский актер, но уже в контексте российской темы?

— «Катынь» — это не только трагическая история Польши. Это наша с Россией общая история. Поэтому Сергей и сказал об этом фильме, как о нашем. Несмотря на то что он великий российский актер, считающий своим домом именно Россию. Я очень ценю его талант. Он понравился мне еще четыре года назад, когда я ставил в «Современнике» «Бесов». Уже тогда я подумал, что он должен обязательно сняться в моем фильме.

— Галина Волчек больше не приглашает вас в «Современник»?

— Нет. Но пока я и сам об этом не думаю. Сейчас у меня есть приглашение петербургского театра от Льва Додина. Пока что у меня нет пьесы, которая бы ее удовлетворила… Возвращаясь к «Катыни» и к моим опасениям по поводу неоднозначной реакции на этот фильм, — они у меня были во время работы над «Дантоном» в Париже. Так как я решил показать революцию, используя образ Робеспьера: какую роль в ней сыграли именно Робеспьер и Дантон, как революция влияла на поступки этих растерянных персонажей. Я должен был раскрыть негативные стороны этой истории и думал, как могут воспринять этот фильм французы, которые до этого иначе представляли себе некоторые исторические факты. Была потребность показать зрителю обратную сторону этих событий, показать революцию под другим углом. В этом фильме я говорил то, о чем до этого молчали французы. Он отличался от традиционной версии.

— Как французские актеры восприняли экранизацию их истории польским режиссером?

— Дело в том, что Дантона и Робеспьера играли польские актеры на польском языке. А вторая группа, состоящая из французских актеров и Жерара Депардье, играла приверженцев Дантона. Таким образом, у меня были большие возможности раскрыть эту историю именно так, как хотел. Еще и благодаря озвучке фильма польскими актерами, которых я до этого хорошо знал и которые играли у меня ранее.

«Польский зритель опять вернулся в кинотеатры»

— Как изменилась ситуация в польском кинематографе с исчезновением цензуры?

— Во время существования цензуры в кинематографе сложилась негативная ситуация — было сложно снять фильм на злобу дня. Если на телевидении, радио и в газетах вмешательство властей было неуклонным, то в кинематографе, который тоже подлежал жесткой цензуре, с ней можно было играть. С помощью режиссерских ходов можно было неоднозначно обыграть определенную роль так, что власть могла не понять ее смысла. Сегодня в этом нет необходимости. Но вот что интересно: за последние три года значительно увеличилось количество зрителей, которые смотрят польские фильмы. В 1989 году первая волна зрелищных американских фильмов значительно потеснила польское кино — отсекла интеллигентного зрителя, искавшего в кино что-то, помимо развлечения. Сейчас этот зритель возвращается. Только в прошлом году в Польше вышло 39 фильмов. Это очень много.

— Можно сказать, что кинематограф стал независимым?

— Теперь у режиссера больше возможностей. Он может снимать фильм за свои деньги. Если он снимает коммерческий продукт, то, рассчитывая на то, что он обязательно вернет вложенные в него деньги, должен ориентироваться на вкусы среднестатистического зрителя. Существует Институт кино, который поддерживает эти проекты на протяжении всего периода — от подготовки сценария до съемок. Есть государственное телевидение. Приватное и кабельное телевидение исправно платит налоги, часть денег вкладывается в киноиндустрию.

— Связываете ли вы насыщенность советских фильмов образностью только с необходимостью ввести в заблуждение власть? К примеру, когда в фильме «Пепел и алмаз» один из героев умирал на свалке, вы могли по-разному характеризовать его личность?

— Нет. В советское время фильмы в целом были более художественными. Нельзя было однозначно сказать, пропустят ли на экран тот или иной фильм. Если диалоги героев кого-то не устраивали, их просто вырезали. Поэтому за героев больше говорили образы, использованные в контексте. Они не поддавались цензуре, но зритель понимал их правильно. Кино всегда снималось для людей.